Взъерошенный ученый в больших прямоугольных очках и белом халате одиноко сидел на крыше смотровой площадки Токийской Телебашни, сложив ноги по турецки и делая вид что он медитирует.
Ну, не сказать чтобы совсем одиноко. Перед ним, вися в воздухе подобно простыне на ветру колыхалось что-то вроде силуэта, слабо подсвеченного огнями города далеко внизу. Силуэт, видимо, никак не мог решить, выглядеть ли ему мужчиной или мальчиком, и представлял собой какой-то неописуемый коллаж.
У книжной полки стояла девушка и расставляла по местам книги из достаточно обыкновенной стальной тележки.
Обыкновенной здесь была только тележка. Даже само помещение библиотеки страдало гигантоманией по первому разряду — если отойти налево от книжного шкафа и перегнуться через перила, можно было увидеть, что пол закручен архимедовым винтом с очень маленьким углом, и спираль этажей простирается вверх в бесконечность, а противоположный ряд шкафов теряется на пределе видимости. Где-то далеко внизу в самом центре посреди пола одиноко стоял черный кожаный диван и журнальный столик, на котором как маленькая звездочка горела лампа в кружевном плафоне, а высоко над ним висела ажурная путаница железнодорожных рельсов, пересекающая пустое пространство в центре спирального столба этажей.
Даже сама девушка была одета не очень обыкновенно — огромная широкополая шляпа, раза в два больше ее нормального шляпного размера, будто бы висела над ее головой, стараясь не смять волнистые золотистые волосы.
Сидящий на тележке пушистый черный кот отвлеченно наблюдал за этим процессом и слушал.
Попутчик хлопнул пробкой, но этот звук утонул в грохоте фейрверков, которые где-то ниже по склону пускала большая компания гуляющих.
— За то, чтобы новый год был! — сказал он, предлагая бутылку Мише.
Та отхлебнула из горла шампанское, которое почему-то забыло вспениться и сбежать, и лишь слегка пузырилось. — Ты так говоришь, как будто он мог не наступить. — заметила она. — Нельзя держать время на месте. Оно потом все равно наступает, и всегда не то, которое нужно.
Попутчик стоял на коленях на сыром асфальте и методично вылавливал из лужи странички книги, которые Саша выбросил в воздух перед тем как уйти. Миша сидела в своем кружевном платьице на скамеечке под расписанием движения поездов и печально смотрела на это. Помочь ему она не могла, и от этого ей было плохо, но она как-то держалась.
Рождественский концерт был в самом разгаре. Хотя говорить так, пожалуй, несколько неправильно — кислорода в зале не хватило бы даже на зажигалку, не то что на пожар. В полутьме, освещенной разноцветными прожекторами и прочими спецэффектами двигались люди, одетые явно не по сезону, а на сцене Ева на бис пела свою лучшую песню, и глаза ее горели счастьем.
Часы на Спасской башне упорно отбивали последние удары часов перед новым календарным годом, а на улице под мелким дождем — а много ли было в последнее время случаев когда в этом городе на Новый Год шел снег? — стоял Попутчик и молча смотрел на огни на крыше нового высотного жилого дома. Мимо него прошла Ева. Ее прямые золотистые волосы трепал легкий ветерок, щеки были отчаянно красные по множеству различных причин, а руки были полны красивых пакетов. Но не заметив его, она прошла дальше, и Попутчик снова остался на улице один.
